26 апреля 2026 года исполняется ровно 40 лет со дня аварии на Чернобыльской АЭС. В Удмуртии осталось около 700 участников ликвидации последствий катастрофы – тех, что состоят в региональной организации Союз «Чернобыль». Но практически всех, кто поднимался в небо над реактором или работал в 30-километровой зоне, уже нет в живых. А есть те, кто хранит их память – дети ликвидаторов, у которых дома лежат пожелтевшие справки, фотографии и личные дозиметры отцов.
Одну из семейных историй тех дней для IZHLIFE рассказал Рустам Гильфанов, сын командира экипажа вертолета Ми-8 Фруля Шариповича Гильфанова, который с 28 мая по 16 июня 1986 года летал непосредственно над пылающим реактором.
«Командировка, о которой молчали»
Фруль Шарипович Гильфанов родился в Уве в 1940 году. В детстве остался сиротой: отец погиб на фронте, мать – в автокатастрофе. Ему было примерно 10 лет, когда он остался без родителей. Воспитание мальчика взяли на себя старшая сестра и старший брат.
Сразу после школы он записался в Ижевский аэроклуб. Потом – поступил в летное.
В конце мая 1986 года Фруль Гильфанов получил приказ – обычная командировка, никаких подробностей. Только отбор насторожил: профессионалы высшего класса, не моложе 35 лет, обязательно уже имеющие двоих детей.
28 мая 1986 года – эта дата зафиксирована в справке, которая теперь хранится в семейном архиве Гильфановых. К тому времени прошел уже месяц с момента взрыва. Месяц, в течение которого власти пытались скрыть масштаб катастрофы.
«Когда все вскрылось, из ЦК пришли распоряжения о том, что надо помогать, и стали собирать специалистов со всей страны. Понятно, что это тяжелая и опасная работа. Но изначально, когда они полетели, вряд ли кто-то до конца осознавал, что там произошло на самом деле. Говорили просто: надо ехать в командировку», – вспоминает Рустам Гильфанов.
Ему было всего 12 лет, когда отец улетел. Конечно, тогда он не понимал, куда отправляется папа. Семья вертолетчика давным-давно привыкла к его командировкам и ничего странного в очередном вылете не увидела.
15 214 часов неба
На тот момент Фруль Гильфанов был пилотом-инструктором – элитой гражданской авиации. Он работал во 2-м Свердловском объединенном авиаотряде Уральского управления гражданской авиации с 1972 по 1990 год сначала в должности второго пилота, а потом командиром экипажа вертолета Ми-8. Его налет составлял 15 214 часов – цифра, которая говорит сама за себя.
«Командир вертолета, инструктор, – он равен, наверное, 10-15 обычным летчикам. По умению, по образованию, по возможности что-то сделать. Специалистов такого плана и отправляли туда», – говорит Рустам.
Ми-8 – был универсальной машиной, которая использовалась по всему СССР.
Вертолет, на котором летал Фруль Шарипович, оснастили свинцовыми пластинами. Но у любой защиты есть предел насыщения. Металл не способен защищать от радиации бесконечно.
Задача экипажей вертолетов была без преувеличения адская: зависать над горящим реактором на высоте 180–250 метров и с предельной точностью сбрасывать в кратер специальные грузы – смесь песка, глины, доломита, карбида бора и свинца. Эти материалы должны были подавить цепную реакцию, снизить нейтронный поток и локализовать радиоактивные выбросы.
Графитовые стержни, разлетевшиеся на куски размером от кирпича до мелкой крошки, с крыш зданий и земли собирали наземные группы ликвидаторов – в респираторах и свинцовых фартуках. В зоне поражения они работали не больше 2-3 минут.
Вертолетным экипажам приходилось работать дольше. Они должны были не дать радиоактивной пыли подняться в атмосферу и разнестись ветром на сотни километров.
«Нужно было потушить реактор хоть чем-то. Понятно, что водой не потушить, песком не засыпать, потому что он горит, и температура плавления как в аду – там все плавится. Начали заливать смолу, которая впитывала в себя эту пыль и поглощала», – рассказывает сын ликвидатора.
Смолой для простоты называли поливинилацетатную эмульсию (ПВА) – клейкий состав, которым вертолеты обрабатывали крыши и территорию вокруг реактора, чтобы «прибить» радиоактивную пыль и предотвратить ее повторный подъем в воздух.
Так работали три недели без перерыва – с 28 мая по 16 июня 1986 года. Каждый день – по несколько вылетов.
Дозиметр не выдержал, а человек – смог
Домой Фруль Шарипович привез личный дозиметр. Выглядел он как обычная «ручка» с экранчиком.
«Я смотрю, а там стрелка в одной точке. И она даже не бегает. Стрелку заклинило. Я думал, ну, наверное, уронили прибор. И только много лет спустя, через 10 лет, наверное, я понял, что это. У этих «ручек» есть определенный предел шкалы. И вот, например, если люди приезжают на место, где уровень радиации соответствует средним значениям по этой шкале, стрелка так примерно и встанет. А в Припяти радиация была такая сильная, что дозиметр просто заклинило», – вспоминает Рустам.
«Чернота внутри»: 20 лет после
Из той командировки отец Рустама вернулся, но привез с собой невидимый груз, который начал разрушать организм не сразу, а методично, год за годом.
«Сколько я себя помню, он вообще никогда ни на что не жаловался. Даже если что-то болит – я вообще ничего не слышал. Вот эта закалка была у них – у того поколения. Я смотрю на него, думаю: а как бы я поступил? Я бы там ревел как маленькая девочка, наверное. Даже после четырех перенесенных инсультов за 6 лет, даже когда стало совсем тяжело ходить, он отказывался от помощи. “Я сам”, – говорил. И это не упрямство. Это кодекс человека, который знает: если ты командир экипажа, ты отвечаешь за четырех человек, за машину и за выполнение задания. Когда его отправляли в больницу, ему сказали, что у него что-то внутри черное. И сказали, что это туберкулез. Отправили его в туберкулезную больницу. И там, когда сделали рентген, сказали, что это не туберкулез, а рак. Практически всех органов. Рак печени, рак почек, легких, сердца, селезенки – все, что было внутри», – голос Рустама становится тише.
Первые симптомы проявились к концу 1990-х – началу 2000-х. Сначала произошли инсульты. Три подряд. Затем врачи обнаружили метастатическое поражение.
Фруль Шарипович прожил 20 лет после Чернобыльской катастрофы. Ушел из жизни в 2006 году, в возрасте 66 лет.
Государство признало заслуги ликвидаторов не сразу. Пенсии, путевки, компенсации пришли где-то через пару лет. А кто-то пытается добиться правды по сей день.
Воспитать чувство долга
В разговоре с Рустамом звучат слова, которые сегодня могут показаться архаичными: «старая закалка».
«Это – состояние души. Люди, воспитанные на принципе: «Страна в опасности – идем. Люди старой формации... Ты смотришь и понимаешь: вот, он точно сделает. Это – патриот. Сейчас многие люди, когда что-то происходит, ищут свою выгоду. А тогда отправляли – и все понимали: надо идти. Наверняка даже говорили, что это билет в одну сторону, потому что люди технически образованные понимали, что такое радиация».
Сегодня Рустам Гильфанов старается сохранить память об отце для своих детей.
«Если в ребенке не воспитывать чувство долга, вырастет поколение, которое будет искать только личную выгоду. Я патриот. И если в ребенке не воспитывать чувство патриотизма, это скатится к тому, что человек будет говорить: "Для чего это? Что это даст лично мне?" А нынешнее поколение, к сожалению, так и живет. И чтобы такого не было, я рассказываю: какие были идеалы у нас в свое время, кто был мой дедушка, кто был мой отец, что они делали, ради чего они жили. 40 лет спустя мы не имеем права превращать их судьбы в фон для политических споров или ностальгических открыток. Мы обязаны сохранить имена. Поддержать тех, кто еще жив. Рассказать детям, что по-настоящему значит слово “долг”».
